Об Асаре Эппеле
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy
*** "Не смейте торговать льдом!"
Не стало Асара Эппеля. Скупая газетная заметка брезжила одним лишь ракурсом его внутренней литературной культуры, но и этого было вполне достаточно, чтобы вышла осанна грандиозному мастеру. Теперь нужно что-то сказать, тихое и патетическое, а слова набегают и душат. Кончина Асара Эппеля – это с точки зрения фатальности очень жестоко и несправедливо, поскольку он унёс с собой мощную школу перевода поэзии и целую мастерскую переводоведения.

Когда я, теперь уже четыре года назад, объезжала чудесную и мифотворческую державу Польшу, она отзвучивала для меня именно переводами Асара Эппеля с польского. Однажды в Торуне нас застиг сильный дождь. «И хлещет, и плещет он, проливень-ливень», - я стояла под сводами полуразрушенного замка крестоносцев и слушала эту неповторную мелодию, осуществлённую Эппелем в аккордах и просодиях русского языка, а под наклоном дружно сыпали капли – прямо в быстроводную Вислу… Асар Эппель мирил цивилизации своей образностью, которую пестовал с таким вниманием.

Мне всегда была близка позиция Асара Исаевича относительно того, что переводчик должен всё-таки возвышаться над автором. Его мнение было для меня идеалом, хотя и недосяжным: ведь хорошие авторы правили стихию в собственное, незнаемое русло, не оглядываясь на возможные трактовки создаваемого переводчиками. Но что говорить – мнение моего мастера и педагога по Литинституту Виктора Петровича Голышева о том, что большие авторы шире и ёмче переводчиков, незримо одерживало верх над моей прежней стилистической самонадеянностью и чрезмерным жанровым оптимизмом.

Асар Исаевич был стилистическим виртуозом, которому оказались доступны все три рода литературы – и даже им сопредельные (вроде кино и сцены). Магнетизм этой жанровой многоохватности эрудита – срабатывает и поныне. Этот переводчик, как кажется мне теперь, однажды провозгласил в себе некую борьбу с Циничностью. И знаете, только сейчас я явственно услышала, что в этой борьбе с Голиафом современной поэзии – он победил.

Асар Исаевич умел всегда высмеивать собеседника так, что, на мой взгляд, его истинно талантливый, мыслящий визави – никогда не конфузился. Ведь Асар Эппель обыгрывал любую ситуацию – драматургически, в нюансах тона.

Асар Исаевич не гнушался неологизмами (и это всем практикующим словосоздание – невероятно приятно), слышал, как морфологически правильно выстроить образное высказывание, как сконструировать жанр. Всем этим прирастаешь медленно, а он, вероятно, давно жил с этой музыкой в ушах, которую весьма щедро разделил с самыми вдумчивыми собеседниками последних пор. Физиологический очерк эпохи постсимволизма, слитые воедино Андрей Белый (как прозаик), Кафка (как повествователь детали), Мандельштам (как бытописатель) и, пожалуй, Платонов… Если в одном из своих очерков я назвала Игоря Смирнова—Охтина русским Апдайком, то Асар Эппель – это Фолкнер (Эппель, мне кажется, и сам был не прочь в это уверовать и даже однажды прилюдно поинтересовался у Виктора Голышева на предмет нюансов личности Фолкнера).

Он фокусировался на главном, а обертона приберегал для интерлюдий, чтобы читатель не вкушал скуки и праздности. И мне кажется, что он сконцентрировал свою художественную мысль так, чтобы можно было внутренне отвергнуть даже грандиозный постмодернический манифест – «Похвалу скуке» И.А.Бродского. Впрочем, это уже моя додумка. Добывает средства каждый переводчик сам, просто мне близок тот ключ, когда пишущий раболепствует эстетике – даже прежде сущности. А когда на это тратятся десятилетия (как в предельном случае с Асаром Эппелем) – мне остаётся только сесть в реверанс.

Асару Исаевичу удавались парадоксы. Он и мыслил начиная с развязки. Наверняка в Нью-Йорке это оценил и Бродский, незримо передав ему эстафету литературного провидчества, осмысленной звукописи и отпущенной свыше паронимии.

Е.Рейн, который вёл семинар на нашем курсе посвятил Эппелю точные, меткие стихи. Знаю, что в некоторых текстах Эппель составляет достойную конкуренцию мною почитаемому Е.Солоновичу, другому нашему педагогу в Литинституте. По части постсовременных, актуальных либретто к мюзиклам – почитаю Эппеля своим бесконечно даровитым предтечей. Он облёк в стихотворную форму И.Бабеля, о романах которого с симпатией отзывался наш замечательный мастер Виктор Голышев (и, кажется, отмечал переводимость тех). Он воспел московскую окраину небылыми средствами жанра.

Проза Эппеля – это высшие монологи нюансов. Окказиональности и обобщения, разрозненные аллегории – и панорамы, поэтика случайностей – и пафос отстранённого созерцания, грубость – и проникновенность. Невзрачные, приглушённые детали (предметы, побочные атрибуты, характеристики, косвенные аллегории) Асар Исаевич охватывал триумфальной поэтической тональностью и даже возводил те в степень и роль своих персонажей. Иначе говоря, автор словесно хулиганил, утверждая свой, ни у кого не подслушанный, неординарный метод.

Стихи Эппеля тоже архитектурны (неспроста он по образованию архитектор!), эстетичны, многообъемлющи. Он провозвестник новой, многоярусной, стилесопрягающей метафоры, к которой не способны были даже обэриуты. Он незримо провозгласил новые стилевые принципы для авангарда, редко выходя за рамки изодневной сюжетности и бытописания. Например, в одно из его последних изданий (конечно же, речь о «Дроблёном Сатане») вошли очерки под сложнокоренными, яркими названиями: «В паровозные годы», «Чреватая идея», «Кастрировать кастрюльца». Понятно, что за этими названиями – много тягот и парадоксов недавнего человеческого жизнебытия. И, пожалуй, символы единого плана – выводятся в названия лирических сборников: «Травяная улица», «Шампиньон моей жизни» (сильных английских метафорических аналогий, образных адекватов этих названий - мне доселе не встречалось, и нужно бы этим поиском заняться).

Продавать лёд, торговать сахаром под видом и маркой сахарина, «халтурить» (со слов Василия Аксёнова, краткое знакомство с которым меня поразило, однако не обрело продолжения на свете) – истинный писатель не способен. Это подспудная мораль всего творчества Асара Эппеля, которой он был верен всегда.

Месяц назад Асару Исаевичу исполнилось семьдесят семь. Он мог бы пожить ещё и порадовать своего преданного читателя. Много невысказанного, но ещё больше, видимо, неоценённого. Повезло нам и ему лишь в одном: собрание сочинений писателя уже стало выпускаться при его жизни, он держал в руках эти томики с добротным коленкором...

Он всегда заступался за талант, давал кров неприюченной истине. Он цепко выхватывал подлинную суть вещей из туманных шлейфов многосказия. Его большое жанровое дело, несомненно, ждёт достойных последователей.

Анна Полибина; 24 февраля 2012 г., Москва

More of the Modern Poetry
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy
 

Немного о лирике Лилии Газизовой (жанровая заметка Анны Полибиной)

Сейчас я выступлю в роли, которая мне, в принципе, не даст очков, - в амплуа некоего  обличителя после утверждённого факта. Но тем он и творческий продукт, что на любом миротолковательном ярусе и этапе о нём можно говорить и, возможно, спорить.

Мне не хочется умалять жанрового достоинства Лилии Газизовой, но складывается неотвязное, стойкое впечатление, что школа мастерства у поэта до основ размыта. Это тот самый случай, когда отказ от формы чреват шаткостью содержательной. Очевидна лишь скудость образных приёмов и семантических пластов, лексико-тематическая заёмность. Поэзия призвана легко шокировать, сражать метафорической подачей – что, кстати, присуще всем концептуалистам и натуралистам, на которых автор как будто бы опирается. Может быть, за этими текстами стоят годы труда, но в числе оригинальных приёмов можно назвать лишь необоснованно-болезненное внимание к деталям и боязнь быть превратно понятой, в то время как обескураженное читательское восприятие только сопутствует каждому строфическому «выдоху» (разумеется, в основном за пределами силлабо-тоники!).  Сарафан – и гардеробная, фотоархив – и отчего-то (достаточно безосновательно) посмертно многострадальная Анна Франк. Совокупность нелепиц, якобы  внимательно подмеченных – за несуществующей бытностью – случайностей, эпизоды собственного душевного становления в самой нестройной панораме. На читателя это проецируется самым непредсказным и даже, позвольте, стихийным образом. Жанровые ориентиры теряешь на полпути к смыслу, продираясь сквозь тернии окказиональностей и сквозь задебреннность нюансами этого, в общем-то, оригинального речевого пространства. Словно поэт маскирует свою аморфную подспудность и не облечимую в наречие пустоту –
чем-то случайным, набегающим извне и не вполне ему присущим.
                                                                               
Допустим, как читатель я заблуждаюсь. Однако мне нужны аргументы в пользу того, что поэт внутренне состоятелен и не нуждается в подобных моей ремарках. Отсутствие жанровой формы никак не идёт на пользу подборкам, в которых абрисы возможной смысловой состоятельности только едва накрапывают (если вообще мерцают). И формулирую я замечания, позвольте, лишь кратко и абрисно, учитывая тот факт, что автор уже дважды лауреат. Жанры средневолжской поэзии, разумеется, необозримы, но не до такой же степени. Выходит, что в местных альманахах признаётся однозначно несостоятельным – то берётся на щит и провозглашается жанровым ресурсом? Это просто смехотворно, не так ли?  Ведь критерии профессиональности более-менее зримы и облечимы в какие-никакие формулы. Почему мы критикуем синтаксический лепет Елены Кантор (кстати, весьма чётко проговаривающей свои жанровые ориентиры), а в периферических «высверках» Лилии Газизовой усматриваем почву для будущей шлифовки, наделяя те знаками «трудового отличия»? Не пора ли признать филигранность за слогом, растимым вполне классическими усилиями? Впрочем, мою заметку по жанру можно счесть репликой в сторону в духе «А король-то голый..." и продолжать на смутных вехах пролагать столбовую дорогу грядущего жанрового реческазия… Что говорить, безотчётность в этом поле –   удобнее. А может, это лишь набросок очередной постмодернической насмешки над каким бы то ни было литературным вкусом?
Февраль 2012-го г.



Мои твиты
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy
Tags:

Мастер перевода Владимир Харитонов
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy

Мастер перевода Владимир Харитонов

Мои твиты
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy
Tags:

Мои твиты
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy
Tags:

Stanzas in Sorrowful Shades. By Anna Polibina-Polansky
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy

Stanzas in Sorrowful Shades:

   Devoted to the Great People of Japan

By Anna Polibina—Polansky


We know the true price of what is being weighed,

Of what goes on, at this hour. 

And we should stay bold, as we never have stayed:

The courage is tolled and empowered.   

     Anna Akhmatova, the English Poetic Translation

              by Anna Polibina—Polansky (an Epigraph)


1

This wave of the unseen, enormous height

Will not absorb the continent of might.

Our hearts and thoughts will fight the hitting tide:

We try our best now, as we’ve never tried.

The earthquake huge, will not surpass our wits;

Remember: the disaster never wins.

The God’s idea is forever lit:

Before the chaos, hearts will not get split!

2

Although tremendous is the pain,

Our prayer, still, is not in vain.

We should shouldn’t ask: “what for?” and “why?”.

The common hope will survive.

It seems, the hearts turn sunk and numb;

But still, this pang we’ll overcome.

So vulnerable, days may seem;

And yet, continues our dream.

Our children will enjoy the light:

Sweet aspirations will be right.

Our memory will last for long.

Out springs of hopes, do keep us strong.

3

Our memory alleviates the losses.

The isle will be. Still, of joy and blossom.

The trees will spread their subtle leaves, to clouds.

The Fuji crowns up us, there’s no doubt.

 

The orchards, over anew, will grow.

Into the reveries, does lead the road.

Of mirth and peace, of miracles and petals,

Will be the land. We hope for the better.

 

So the disaster can’t destroy our home.

We crave to resurrect the fruitful hope.

We lit the candles, and the crane of paper

Will soar above there, in the sky of April.

 

The world is gasping at the mighty dare

Of all Japan and of its people fair.

The cherry-trees encourage us forever;

So to be meaningful, proves each endeavor.

                                             April 3, 2011; Moscow



Мои твиты
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy
Tags:

Два жанровых автоанонса
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy

Анна Полибина—Полански: жанровая автобиография вкратце

Родилась в 1979 году. В детстве жила в Среднем Поволжье, в Москве, на Северном Кавказе, в Крыму, в Украине; с 16-ти лет живу в Москве.

 

Окончила Литературный институт имени Горького (семинар перевода художественной литературы под руководством Виктора Голышева). Перевожу поэзию и прозу с пяти европейских языков. Член Союза литераторов России с 1993 года. Люблю историческую этимологию и сравнительное языкознание; увлечённо путешествую по Европе и снимаю киноэтюды. Недавно была приглашена народным артистом РФ преподавать курс теории драматургии в ГИТИСе. Публикуюсь в Лондоне, Монреале, Нью-Йорке, Милане, Париже, Мюнхене.

 

Десять лет занимаюсь кинодраматургией, снимаю собственные киноэссе на пяти языках (их более ста). Пишу лирику и пьесы для детей и взрослых, создаю поэтические сценарии и песни на пяти европейских языках для звёзд большой сцены и эстрады.




Два жанровых автоанонса

 

1)    «Зрением черпая недосяжность…» (автоочерк Анны Полибиной)

 

«Достать глазами высь иную…» (“To Reach Unknown Heights by Pupils…”; лирический сборник Анны Полибиной; Москва, New Choices, 2010). Иллюстрирована книга фрагментами картин Врубеля.

 

Эта лирическая книга – мой первый индивидуальный сборник на русском языке. Так получилось, что мои поэтические сборники на английском языке стали выходить прежде русских; в России же моё имя долго замалчивалось. Можно по пальцам перечесть сборники и альманахи с моими поэтическими подборками: «В саду моих мечтаний», «Звёздный ковш», «Странник»  (все – 1997 г.), «Мыслей неровное пламя» (2003 г., название моё же), «Дар слова» (2008 г.).

 

Круг тем сборника «Достать глазами высь иную…» широк: переосмысление известных литературных сюжетов и архетипов начиная с античности; вариации философских рассуждений; умозрительная пейзажная и любовная лирика в контексте постмодернизма. В теме отводится существенное место теме невозвратного, и в то же время неустранимо значимого былого; реминисцируются образы из детства, из «дальнего минувшего». Литературные аллюзии очень важны в построении фабульно-тематического ряда всей книги. Древние авторы явственно мерцают сквозь толщу теперешних переживаний; родовые разновидности художественной словесности осмысляются сквозь эпическую просодику и образные средства, доступные лирике:

Бесполезно латать эти бреши,

Эти дыры сквозные чинить.

Наш кораблик давно уже течь дал –

Ни к чему тут стихию винить…

Я кочую по радужным весям,

По портовым ночным городам.

Эта пристань – знакомое место:

Здесь швартуется дней череда.

Сценарное ремесло и профессия драматурга в трагических темах обретают актуальное преломление:

Лиха интрига, и близка развязка.

Берусь предречь обыденный финал.

За фразой ловко увязалась фраза,

Но в вечном диалоге – нет звена…

Должна всем править жёсткая стихия,

Должно прийтись свирепство – на финал.

Ну что же? Смерть – лишь ход в драматургии,

Чтоб спала с глаз – иллюзий пелена…

Родит возделанная пажить сцены –

Единый, в вариациях, сюжет.

Круг замкнут плотно; гибель непременна;

Соблазнов рой – в доверчивой душе.

Творческие ипостаси, вселенские амплуа автора просверкивают отчётливо, но в то же время деликатная, витийная структура мимолётных образов не разрушается, а лишь насыщается новыми оттенками:

Созвездий гроздь – как Божья свита,

Но не прозреть душе – самой.

Взойдут глаза на небе чьи-то –

И мне укажут путь домой.

 

 

 

 

 

 

2) «Век, теменью отгомонивший…» (автоочерк Анны Полибиной)

 

«ОсипАннаДжозеф» (“Osip – Anna – Joseph”; Poetic Renditions by Anna Polibina—Polansky; “I-Proclaim.com”, 2010).

 

В минувшем году увидела свет рукопись моих новых переводов из трёх величайших лириков 20-го столетия – жанровое детище, которое я долго и бережно вынашивала в душе. Все стихотворные переводы, приведённые в книге, принадлежны моему перу.

 

Принципы передачи многогранных сюжетов и образов весьма просты. Соблюдается строгая метрика; звуковой состав оригинальных стихов (консонансы, аллитерации, внутренние рифмы, паронимические орнаменты, каламбуры и прочее) отображается в переводных строках и строфах. Рифмический рисунок столь же неукоснительно строг, сколь и в подлинниках; даже порой имитируется звуковой состав стихотворных клаузул (зарифмованных слогов).

 

Как переводчице мне привелось изрядно исследить места, где бывали мои главные лирические персонажи – авторы оригиналов, давно разобранных на цитаты. Варшава, Москва, Финский залив, Одесса, Крым, Италия, местечки Центральной России вроде Тарусы и Серпухова… Мне выпало знать воочию и лично людей, прежде видевших въявь Ахматову и Надежду Мандельштам, приятельствовавших и даже друживших с Бродским, как Виктор Голышев, Евгений Рейн, Рафаэль Клейнер—Малых.

 

Эта рукопись – мощный жанровый выплеск, свидетельство ускользающего от нас всё дальше 20-го столетия – «бросавшегося на шею» гениям чудовища, но в то же время живой, клокотавшей эпохи…

 

Кстати, свои поэтические переводы из Мандельштама, Ахматовой и Бродского (всего их более сорока) я успела запечатлеть в моих же экранных полотенках-киноэссе, посвящённых самым ярким и драматичным событиям из жизни О.Э.Мандельштама, А.А.Ахматовой и И.А.Бродского.

 

Апрель 2011 г., Москва

 

 

 



Мои твиты
Anna Polibina-Polansky
annochkanancy
Tags:

You are viewing annochkanancy